Судебное противостояние Илона Маска и OpenAI, похоже, выходит на один из самых напряженных этапов. На второй неделе процесса в центре внимания оказались показания бывшего CTO OpenAI Миры Мурати, а также Шивон Зилис — одной из ключевых фигур в орбите Маска и одновременно матери его детей. Ирония в том, что часть показаний, на которые рассчитывала сторона Маска, в итоге может оказаться полезной именно OpenAI.

Суд рассматривает сразу несколько больших тем: как строилась OpenAI в первые годы, хотел ли Маск коммерциализации, и кто на самом деле пытался контролировать компанию. На процессе уже выступили:

сам Илон Маск;

глава его семейного офиса Джаред Бирчалл;

профессор Стюарт Рассел;

президент OpenAI Грег Брокман;

Шивон Зилис;

в видеоформате — Мирa Мурати.

Ключевой спор сводится к одному вопросу: Маск правда защищал некоммерческую миссию OpenAI, или он просто хотел получить контроль над компанией, а когда не вышло — пошёл в атаку?

Показания Миры Мурати стали важным эпизодом заседания. Она заявила, что Сэм Альтман якобы вводил её в заблуждение по поводу того, нужно ли определённой модели проходить проверку комитетом по безопасности перед запуском. Мурати сказала, что после проверки у юридического отдела получила ответ, который не совпадал со словами Альтмана.

Это выглядело как сильный удар по репутации главы OpenAI. Но показания были не односторонними: Мурати также признала, что после внезапного увольнения Альтмана в 2023 году компания могла оказаться на грани развала, поэтому возвращение Альтмана она тоже поддерживала. То есть её слова одновременно подтверждают и внутренние проблемы в OpenAI, и тот факт, что команда в критический момент предпочла стабильность.

Для Маска Зилис должна была быть ценным свидетелем. Она работала рядом с ним и с его AI-инициативами, а также участвовала в коммуникации между Маском и командой OpenAI. Однако именно её письма, заметки и сообщения стали для OpenAI мощным контраргументом.

Из материалов, представленных в суде, следует, что:

в 2017–2018 годах обсуждалась возможность перехода OpenAI к коммерческой модели;

OpenAI-команда была готова к этому, но не хотела, чтобы Маск получил полный контроль;

Маск рассматривал вариант посадить в совет директоров своих доверенных людей;

он также хотел усилить AI-направление Tesla;

одна из идей даже включала передачу Маску места в совете директоров Tesla для Сэма Альтмана.

OpenAI использует это как доказательство своей версии: Маск якобы не возражал против коммерциализации как таковой. Его не устраивало другое — что он не контролировал процесс.

Отдельный удар по позиции Маска связан с xAI. В суде он признал, что компания частично обучалась на выходах OpenAI-моделей. Формально он пытался представить это как обычную отраслевую практику, но сама ситуация выглядит неловко: Маск обвиняет OpenAI в отходе от миссии, при этом его собственная компания заимствовала данные у конкурента.

OpenAI, в свою очередь, пытается показать, что иск Маска — это не только про идеалы и безопасность, но и про бизнес-интерес.

Грег Брокман использовал своё выступление, чтобы перевернуть картину. Он напомнил, что OpenAI в 2017 году создавалась не из абстрактного альтруизма, а в том числе как ответ на конкуренцию с Google DeepMind. Он также рассказал, что Маск активно участвовал в обсуждении коммерциализации и хотел, чтобы именно он получил контроль над будущей структурой.

Один из самых драматичных эпизодов — воспоминание Брокмана о встрече в 2017 году. Когда стало понятно, что Маску не дадут полный контроль над коммерческой компанией, он, по словам Брокмана, резко разозлился и даже направился к нему так, что тот подумал, будто сейчас получит удар.

Кроме того, Брокман напомнил, что Маск в тот период предлагал себе:

50–60% долю;

либо структуру с первоначальным контролем над советом директоров.

OpenAI это подаёт как доказательство: Маск был готов к коммерциализации, пока не потерял рычаги управления.

Брокман также оказался под давлением по поводу своих личных интересов. В суде всплыло, что его доля в OpenAI сейчас может стоить почти $30 млрд. Его спрашивали, почему он получил такой пакет, если сам не инвестировал деньги. Брокман объяснил, что доля была выделена ему советом директоров ещё в 2018 году, когда никто не знал, во что вырастет OpenAI.

Сторона Маска пыталась показать, что у руководства OpenAI есть огромный личный финансовый интерес, а значит разговоры о «миссии» не столь чисты. Брокмана также допрашивали о его старых записях, где он писал, что хочет финансово достичь $1 млрд. Он отвечал, что речь шла о справедливом вознаграждении за его работу.

Ещё один важный момент — видео показания юриста OpenAI, который рассказал, как в 2019 году компания создала коммерческую структуру с ограниченной прибылью. Именно туда были переведены сотрудники и интеллектуальная собственность, а некоммерческая часть сохранила лишь небольшую долю.

Это важно по одной причине: Маск утверждает, что OpenAI «предала» свою некоммерческую природу. OpenAI же показывает, что коммерциализация была постепенной, юридически оформленной и позволила компании привлечь огромные инвестиции — прежде всего от Microsoft.

Если убрать эмоции, суд вокруг OpenAI и Маска — это спор не только о безопасности ИИ. Это ещё и спор о том:

кто должен контролировать будущий AGI;

может ли миссия по безопасности сосуществовать с огромным бизнесом;

и можно ли обвинять компанию в коммерциализации, если сам инициатор тоже хотел от неё выгоды.

OpenAI пытается доказать, что Маск был не против денег, а против того, что деньги и власть оказались не у него. Маск, наоборот, старается показать, что компания постепенно отказалась от исходной идеи и стала обычным коммерческим игроком.

По данным материала, стадия сбора доказательств должна завершиться в ближайшее время, а потом дело перейдёт к присяжным. Это значит, что самые важные фигуры ещё могут появиться в суде, включая Сэма Альтмана и, возможно, Сатью Наделлу.

Пока же картина выглядит так: у Маска есть сильная публичная история про «преданную миссию», но у OpenAI — не менее сильные внутренние документы, письма и показания, которые рисуют совсем другую картину. И в этой версии Маск выглядит не столько защитником идеалов, сколько человеком, который не смог получить контроль над компанией и теперь воюет за её будущее снаружи.